Рубрика: АзИз

«Разрубленная» Книга

Не знаю, где кончается Вселенная, но для слободчан несомненно, что всё начинается с Красной Слободы. Для тех слободчан, о которых было сказано: «Каким-то мановением волшебной руки Истории здесь много веков назад всё застыло и окаменело, чтобы предоставить будущим поколениям возможность наблюдать прошлое на натуре настоящего…» — как писал Ф. Шапиро, первый автор иврит-русского словаря в СССР. Он жил в Баку с 1910-го по 1923-й годы.

Между тем, Подгорная — Еврейская — Красная Слобода (Губа, Азербайджан) возникла благодаря эпической «Разрубленной» книге и, как ни странно, злодею Надир-шаху, чьи разрушения еврейских поселений стали непредвиденным толчком к рождению новой общины.

Иранский правитель Надир-шах совершал походы на Восточный Кавказ, затрагивая еврейские общины в Кусарах, Чарах-Кале, Курдеване, Рустове и Кулгате. Но именно Кулгат остался в памяти народа как место чудесного спасения.

Во двор синагоги вошёл сам Надир-шах. Его взгляд упал на раввина Рувина (Мизрахи) и детей, погружённых в чтение священной книги. Внезапно меч был занесен над раввином. В этот момент он инстинктивно приподнял Книгу над собой. И тогда произошло чудо: удар меча не достиг цели, словно сила священного свитка создала невидимый щит.

Надир-шах замер. Перед ним была Cвятая Книга, и осознание дерзости своего поступка охватило его страхом. Он отступил, оставив жителей Кулгата живыми. Но поселение было разрушено — улицы и дома пылали.

Этот момент навсегда остался в памяти народа. Чудо спасения раввина и детей стало символом того, что святое способно защитить даже в самый смертельный час, и укрепило веру, которая переживает века.

Меч поднят, и священная Книга слегка дрожит в руках раввина, словно чувствуя опасность. Одни не понимают, как её можно было подставить, другие видят смысл: ради спасения даже одной жизни он поступил верно. В этом выборе — тихая решимость, уважение к жизни и спокойная сила души.

Что творилось в душе раввина Рувина в тот миг?

Возможно, время вокруг него замерло, словно сам воздух боялся дрогнуть. И тогда его губы, побелевшие от напряжения, тихо произнесли: «Шма Исраэль…» — как будто он возвращал миру его первоначальный смысл. Эти слова стали не молитвой, а криком сердца, последним мостом к небесам, нитью, которую не смогли оборвать ни страх, ни тьма.

А может быть, из глубин его памяти, из той самой сокровенной памяти поколений, поднялись строки 21-го псалма Давида — древний, пронзительный плач души, оказавшейся среди врагов, перед лицом гибели, но не отпустившей руку Всевышнего. И в этот миг Рувину казалось, что он слышит не текст, а дыхание своих предков, прошедших через боль, мрак и изгнания, и всё же сохранивших огонь веры.

Он стоял, как человек между двух миров — один наполнен угрозой, другой надеждой.

И там, на границе этого мгновения, где дух испытывается огнём, он держался за единственное, что не могли отнять ни мечи, ни страх: за доверие Богу.

Рав Рувин, наверняка, вспоминал, что Всевышний не раз поднимал, спасал и выводил Свой народ из бездн, куда, казалось, уже не проникал свет. Он помнил истории, переданные из уст в уста, через века: как Бог хранил Авраама, как вел Израиль через воды, как поднимал из пепла тех, кто уже не видел надежды.

И эта память вдруг становилась не просто воспоминанием — она поднималась внутри него, как теплый, тихий свет. Свет, который не ослепляет, а поддерживает. Свет, который говорит: «Не ты первый стоишь перед тьмой. И никогда ты не стоишь перед ней один».

Этот свет растапливал страх, распрямлял его душу и наполнял её силой поколений. И тогда даже в самом тёмном мгновении рав Рувин ощущал: над ним — вечная рука, которая вела Израиль и ведёт его сейчас.

С тех далеких времён эта книга, «Разрубленная», была не просто свитком — она жила вместе со своим народом, становясь их Талисманом на протяжении почти двух столетий. В трудные 90-е годы прошлого века, когда вокруг царила тревога и неуверенность, священное наследие Красной Слободы оказалось во власти чужих рук. Некий коллекционер из Иерусалима увёз Книгу и выставил её на аукцион за миллион долларов — словно сам дух общины стал предметом торговли и висел на весах чужого интереса, а память о спасении оказалась на грани исчезновения.

Лишь на два редких дня «Разрубленная» оказалась в Национальном Музее Израиля в Иерусалиме — на выставке, посвящённой горским евреям. Всего на короткое время её поместили рядом с другими реликвиями общины, застраховав на заветный миллион долларов. В день открытия музей так и не получил свиток: коллекционер опасался наплыва фотографов. На следующий день, когда выставка уже была в разгаре, книга наконец появилась — но с условиями, словно над ней тяготело невидимое табу: в пятницу и субботу её нужно было убрать или прикрыть. Музей не мог принять такие правила. И «Разрубленная», словно ускользая от людских рук, вновь вернулась к своему владельцу, оставив лишь шёпот истории в залах музея.

Сегодня Книга вновь приобретена для Красной Слободы — так мне тонко намекнули в Иерусалиме. Но она ещё не вернулась в свой дом, в «Кавказский Иерусалим», продолжая пребывать в столице трёх религий. Судьба её такова: душа ещё не вошла в тело, словно хранит тайну, которая ещё не готова открыться. Каждая страница шепчет, дожидаясь момента, когда дом вновь примет её целиком.

Вернёмся в Кулгат — некогда тихое селение на левом берегу Кудиал-чай, всего в двух–трёх километрах выше будущей Красной Слободы. Именно из этих мест пришли первые жители Слободы, люди, которым после жестокого разгрома Надир-шаха почти не осталось крыши над головой. Историки спорят: одни утверждают, что приглашение переселиться в Кубу исходило от Гусейн-хана (1726–1735), другие — что лавры следует отдать его сыну, Фатали-хану. Так или иначе, уже во время суровых столкновений с Надир-шахом, небольшая группа кулгатских евреев обосновалась в Кубе, прокладывая путь к новому дому, к новой жизни, которая вскоре должна была стать основой их Слободы.

Галгатское (гилготское, кулкатское) население, по всей видимости, окончательно покинуло свои земли в 1761 году. Об этом напоминает надпись на короне свитка Торы, найденная в одной из синагог Еврейской слободы в 60-х годах XIX века — как маленький след прошлого, сохранившийся сквозь десятилетия. Точная дата основания Еврейского предместья до сих пор остаётся неясной, но с воцарением Фатали-хана (1758–1789) жизнь здесь вновь закипела: численность еврейского населения заметно возросла, и предместье вступило в новый этап своей истории.

К ним постепенно присоединялись евреи из разных вышеупомянутых селений, а также продолжали переселяться из Мазендарана и Гиляна, где образовался свой гилякский мэхэлэ. Со временем появились переселенцы из Секкеза и Агаджани с одноимёнными кварталами, из Куткашена (Габала), а также из Южного Дагестана — квартал Чапкены. Выходцы из Гисори (Кусары), Горчаи-Карчаг (Табасаран), Набрани, Шабрани, Шудух, Хачмаза и Мизрахи, прибывшие из Кубы, нашли здесь свой уголок. В конце XIX века к ним присоединились арамеоязычные евреи — лахлухи из персидского Курдистана. Каждый из этих приходов создавал свои кварталы, возводил синагоги, постепенно формируя живую и многообразную общину, которая сохраняла свои традиции и культуру в новом доме.

Эта «пёстрая» община жила словно отдельными мирами: каждый квартал со своими привычками, свадьбами и обычаями, стараясь не «запачкаться чужими». Даже те, у кого не было своего уголка или синагоги, ощущали эти невидимые границы и подчинялись им, будто сама жизнь кварталов диктовала свои правила.

В дань моего глубокого уважения к «Разрубленной» Книге:

Как дочь этой общины, как исследователь её истории на протяжении тридцати лет и, в конце концов, как куратор и музеевед, я бы непременно отвела Книге особое, значимое место. Нашла бы ей пространство, где она могла бы говорить — не словами, а своим присутствием. Я бы представляла витраж, на котором кровоточащие, разрубленные страницы проступали бы сквозь цвет и свет, встречая каждого у главных врат Музея. Чтобы перед глазами посетителей она оживала бы как хранитель судьбы общины.

Чтобы её страницы тихо шептали бы о страхах и надеждах предков, о радостях и потерях. Чтобы каждая трещинка и каждый изгиб листа будто двигались бы в такт дыханию истории. Чтобы она рассказывала бы о рождении Подгорной Слободы, ставшей Красной Слободой, соединяя времена и поколения — словно живой мост между прошлым и настоящим.

И, как говорят на иврите: «חס וחלילה» ( Хас вэ халила) — «Боже упаси», «Не дай Бог», — я никого и ничего не стремлюсь критиковать. Это не мой путь. Каждый мыслит так, как мыслит. Я лишь выражаю своё видение, свою концепцию, своё внутреннее уважение к этой знаменитой Книге.

Такие витражи — или любой иной способ подчеркнуть её значимость — могли бы стать для общины своей «Девичьей башней» или «Эйфелевой башней»: символом, к которому бы шли, который бы стремились увидеть и возле которого бы задерживались, чтобы задуматься и она превращалась бы в священный символ времени: её страницы дышали бы жизнью и тайной, её дух звали бы к себе, и каждый, кто коснулся бы её, нес бы эту память через века, сохраняя её вечную силу.

Доктор Лия Микдашиева, куратор Национального Музея Израиля, Иерусалим.