«Мы делегировали тебя охранять Бэйт Мигдош»: как горские евреи сохраняют память о Девятом ава

Мне было пять или шесть лет. Две мои бабушки, — Лиё, в честь которой я названа, и Мирвори, — сидели рядом. Обе были одеты во всё чёрное. Чёрные келагаи были низко опущены на глаза, и я почти не видела их лиц.

Сначала они тихо разговаривали, а потом словно запели один и тот же плач. Постепенно я стала различать отдельные слова: «Бэйт Мигдош», «Хунэй Худо» — Дом Бога, «джамаат Исроиль» — народ Израиля.

Они били ладонями по коленям, словно стараясь выплеснуть накопившуюся боль. Но больше всего меня поражало другое. Каждая из них начинала перечислять близких родственников другой — мужа, сыновей, братьев, родителей, — напоминая, как и при каких обстоятельствах они ушли из жизни. Затем они менялись ролями. Казалось, будто каждая заново рассказывала другой её собственную семейную историю, словно та сама уже не помнила, кого и каким образом потеряла.

Я никак не могла понять, почему, вспоминая своих родных, бабушки вновь и вновь повторяли слова: «Бэйт Мигдош», «Хунэй Худо», «джамаат Исроиль».

Мне казалось, что они говорят о нашей фамилии — Мигдош. Наконец я не выдержала и спросила:

— Почему вы все время плачете о Мигдоше?

Бабушки прервали свое причитание. Одна из них погладила меня по голове, потом другая ласково прижала к себе и тихо сказала:

— Это не наша фамилия, доченька. Это Бэйт Мигдош — Дом Бога в Иерусалиме. Очень давно его разрушили враги. Мы плачем о Храме и молимся, чтобы Всевышний вновь его восстановил.

Тогда я почти ничего не поняла. Но этот разговор остался со мной на всю жизнь.

Прошли десятилетия. Став историком и этнографом, я все чаще возвращалась мысленно к тому детскому воспоминанию. Теперь я понимаю, что мои бабушки оплакивали не только своих умерших. Они словно заново соединяли судьбу своей семьи с судьбой всего еврейского народа. Для них между разрушением Бэйт Мигдаша и смертью собственных близких не существовало границы. Всё это было одной общей памятью, одной общей болью.

Поэтому, вспоминая своих мужей, сыновей, братьев и родителей, они вновь и вновь возвращались к трагедии разрушенного Храма, словно напоминая друг другу, что личная скорбь каждой еврейской семьи является частью общей истории народа Израиля.

Тогда я была ребенком и думала, что слушаю разговор двух пожилых женщин. Сегодня понимаю, что стала свидетелем древнего женского траурного обряда, в котором семейная память переплеталась с памятью народа.

Во время своих полевых исследований я не раз убеждалась, что Девятое ава занимало особое место в духовной культуре горских евреев. Интересно, что в разных локальных общинах этот день называли по-разному. У евреев Кубы (Красной Слободы) и ряда других общин бытовало название Суруни, тогда как среди огузских (варташенских) евреев было распространено другое название — Гатил (от восточно-семитского, ивритского и арабского корня qtl в значении «убивать, гибнуть».

Эти народные названия передавались устно из поколения в поколение и были частью семейной памяти.

Название «Суруни», по-видимому, связано с еврейским глаголом לסור (ласур) — «отходить», «удаляться», а также со словом הסרה (hасара) — «удаление». В народном понимании это день, когда еврейский народ оказался удалённым от своей земли и своего Храма. Существует и другое объяснение, связывающее это название со словом אסור (асур) — «запрещено», поскольку Девятое ава является днём строгого траура и многочисленных ограничений.

По моим полевым наблюдениям, именно в этот день многие горские евреи стремились посетить могилы своих родных. Где бы они ни жили — в Израиле, Азербайджане, России, Европе или Америке, — многие старались приехать на кладбище, чтобы помолиться у могил родителей, дедов и прадедов.

На первый взгляд этот обычай может показаться не связанным с Девятым ава. Однако для самих горских евреев память о разрушенном Храме была неотделима от памяти о поколениях, проживших жизнь в изгнании. Посещение кладбища становилось ещё одним выражением скорби — не только по утраченному Иерусалиму, но и по тем, кто так и не дожил до возвращения в Святой город.Горсть иерусалимской земли, купленная у его посланников порой за огромные деньги, становилась символом несбывшейся мечты, когда ее рассыпали на могиле усопшего. Необходимо отметить, что нередко человек еще при жизни, порой на свои последние деньги, покупал горсть иерусалимской земли и бережно хранил ее, завещая рассыпать на своей могиле.

В этот день вспоминали и Майром-овой — еврейскую мать, на глазах которой были казнены семь сыновей за отказ изменить своей вере. После гибели младшего сына она бросилась со скалы. Её трагическая судьба стала символом материнской любви, стойкости и верности Всевышнему. Для многих горских евреев её имя стало ещё одним воплощением скорби Девятого ава.

Сегодня я живу в Иерусалиме. Каждый раз, когда наступает Девятое ава, передо мной вновь возникают две пожилые женщины в чёрных келагаях. Я слышу их голоса, вижу, как они бьют себя ладонями по коленям, вспоминают своих близких и вновь повторяют: «Бэйт Мигдош… Хунэй Худо…»

Когда родные узнали о моих планах репатриироваться в Израиль, они стали встречать и провожать меня словами:

— Лия, с такой фамилией, как Мигдашиева, тебе самое место в Иерусалиме. Мы делегируем тебя охранять Бэйт Мигдош (Микдаш).

Тогда мне казалось, что это просто семейная шутка. Сегодня я понимаю, что в этих словах было гораздо больше смысла, чем мне представлялось.

Конечно, никто не может охранять Храм. Но каждый может хранить память о нем. Возможно, именно эту миссию мои родные когда-то доверили мне.

Оглядываясь назад, я всё чаще думаю, что именно семейная память привела меня к профессии историка и этнографа, а затем и в Иерусалим — город, о котором всю жизнь плакали мои бабушки. Память народа живет не только в книгах, архивах и музейных экспозициях. Она живёт в семейных рассказах, в детских воспоминаниях, в народных названиях, сохранившихся вопреки времени, в тихом плаче женщин, которые каждый год заново переживали трагедию разрушенного Храма, соединяя ее с памятью о своих мужьях, сыновьях, братьях и родителях.

Именно так история становилась частью семейной памяти, а семейная память — частью истории народа. И пока эта память передаётся из поколения в поколение, продолжают жить и слова, которые когда-то сказали мне мои родные:

«Мы делегировали тебя охранять Бэйт Мигдош».

Лия Микдашиева, доктор философии (PhD) по истории и этнографии, музейный куратор, Иерусалим