Иран видит в Азербайджане угрозу, и вот почему…
Почему события на Южном Кавказе вызывают в Тегеране реакцию, несоразмерную формальному геополитическому весу этого региона? Аналитики склонны маргинализировать иранскую стратегическую логику, сводя реакции Тегерана либо к риторическому преувеличению, либо к попыткам использовать внешние угрозы для внутренней мобилизации населения. То, как смотрит на происходящее на Южном Кавказе Хоменеи и главы его режима, объяснил Гершон Коган, израильский востоковед, доктор наук по иранистике. На сайте исследовательского института Бегина-Саддата опубликована, на английском языке, его статья «Израиль, Азербайджан и Северный периметр Ирана: стратегическая тревога на постсоветском пространстве», главные тезисы из которой мы здесь вам представим.
«Аспект, часто упускаемый из виду — это исторически неоднозначное восприятие Ираном постсоветского пространства. На протяжении большей части 1990-х и 2000-х годов на этот регион в Тегеране смотрели как на второстепенную и относительно инертную зону, раздробленную и в значительной степени изолированная от динамики безопасности на Ближнем Востоке. И Южный Кавказ в этой концепции был не ареной конфронтации, а скорее, буферной зоной, преимущественно под российским влиянием», — пишет Гершон Коган.
«Постепенное разрушение этого восприятия вызвало распространение технологий — только тогда постсоветское пространство стало в иранских оценках внешних угроз из стратегической периферии превращаться в зону все более опасной неопределенности. Это аналитическое «слепое пятно» стало особенно очевидным после войны в Нагорном Карабахе 2020 года. Хотя конфликт часто интерпретируется в первую очередь через призму российского и турецкого влияния — его исход показал Тегерану, что его «северный буфер» уязвим. Широкое использование Азербайджаном израильских военных технологий не просто изменило тактический баланс на поле боя — оно нарушило региональный статус-кво, который Иран включил в свои расчеты безопасности.
Значимость этого сдвига усилилась из-за внутреннего кризиса в Иране. Массовые протесты последних лет подорвали представления о стабильности режима и повысили чувствительность элиты к внешним ориентирам — особенно к тем, которые возникают в культурно близких обществах. В итоге Азербайджан стали считать в Тегеране не просто слабым соседом, или «младшим партнером Турции», а все чаще как структурно неудобный ориентир: светское государство, укорененное в исторически шиитском культурном пространстве, открытое для глобальных связей и сотрудничающее с Израилем!
В концепции Тегерана Карабах был не столько ареной соперничества других держав, сколько компонентом собственного северного буфера безопасности, отделяя турецко-азербайджанскую ось от границ Ирана. Сохранение армянского контроля над большей частью территории и отсутствие сухопутного сообщения между основной территорией Азербайджана и Нахчыванским эксклавом объективно соответствовало интересам Ирана — даже при отсутствии формального союза с Ереваном.
Таким образом, победа Азербайджана, с точки зрения Ирана, представляла собой не просто региональную перестройку, но и сдвиг в оценке безопасности страны. Для иранских военных аналитиков Карабах стал конкретной демонстрацией того, как израильские технологии могут изменить стратегические реалии за пределами Ближнего Востока — без прямого военного вмешательства Израиля. Этот опыт был воспринят не как аномалия, а как прецедент, что побудило иранские СМИ, близкие к Корпусу стражей исламской революции, представить конфликт как предупреждение об уязвимости северного фланга Ирана. Военные в Иране начали переоценку своих боевых возможностей — Карабахская войны стала для них презентацией новых форм боя (и израильского воздействия далеко от границ Израиля), все более актуальных для стратегической обстановки Ирана.
Кроме того, сотрудничество Израиля и Азербайджана, стабильный и функциональный прагматизм отношений Баку с Иерусалимом подрывают одно из центральных идеологических утверждений Исламской Республики — а именно о предполагаемой несовместимости шиитских сообществ с еврейским государством. В период, отмеченный эрозией внутренней легитимности, подобные противоречия приобретают непропорционально большой психологический и политический вес.
Здесь необходима аналитическая точность. Азербайджан не является ни религиозным государством, ни «шиитским государством» в каком-либо институциональном или политическом смысле. Это глубоко секуляризованное общество, где религиозная практика остается ограниченной и в значительной степени культурной, а не доктринальной. Она — элемент исторической и символической идентичности, но не основа политической власти или правопорядка. Но именно такая конфигурация и делает Азербайджан страной, наиболее раздражающей Тегеран».
